Гранин (Герман) Даниил Александрович
Выдающийся советский и российский писатель, киносценарист, общественный деятель, Герой Социалистического труда (1989), участник Великой Отечественной войны. Учился в Ленинградском электротехническом институте и в индустриальном институте, получил диплом инженера-электротехника. Писательским трудом Гранин начал заниматься еще в студенческие годы, публиковал рассказы в журнале «Резец».
В начале 1941 года Даниил Гранин добровольно записался в народное ополчение, участвовал в обороне Ленинграда, воевал на Прибалтийском фронте, окончил войну в Восточной Пруссии в должности командира танковой роты.
Литературной деятельностью стал профессионально заниматься с конца 1940-х годов, тогда же взял псевдоним «Гранин» (настоящая фамилия – Герман), чтобы избежать недоразумений, ибо в это же время в Ленинграде уже публиковал свои произведения известный писатель Юрий Герман.
Известность Даниилу Гранину принесли впоследствии экранизированные романы «Искатели»(1954), «После свадьбы» (1958) и «Иду на грозу» (1962). Книги писателя издавались массовыми тиражами, часто переиздавались, на их основе ставились спектакли во МХАТе и других театрах.
С 1962 года Даниил Гранин – член Союза писателей СССР. С 1970-х годов он начал писать документальные произведения о жизни ученых, в частности, опубликовал биографию великого советского физика Игоря Курчатова.
В 1979 году Гранин вместе с Алесем Адамовичем составил документальную хронику блокады Ленинграда под названием «Блокадная книга», в основу которой легли свыше двухсот рассказов очевидцев. Общий объем материалов составил более 4000 страниц. Книга была опубликована в 1984 году.
Продолжая плодотворную писательскую деятельность в разных жанрах, Даниил Гранин никогда не прекращал работы над блокадной темой. «Блокадная книга» дополнялась и переиздавалась несколько раз вплоть до 2016 года. Эта подлинная энциклопедия, рассказывающая о стойкости и героизме жителей великого города. Она послужила материалом для многих экранизаций, документальных и художественных.
Апогеем блокадной темы в творчестве и жизни Гранина стало его выступление о войне и блокаде в Бундестаге в 2014 году.
Президент В. В. Путин назвал Даниила Гранина «человеком, заслужившим высочайший моральный авторитет в нашей стране, уважение миллионов людей за свою гражданскую позицию, неравнодушное и деятельное отношение к духовному и культурному развитию российского общества».
Речь Даниила Гранина в Бундестаге 27 января 2014 года (видеозапись выступления)
Из речи Даниила Гранина[1] перед немецким бундестагом в День памяти жертв нацизма 27 января 2014 года[2]
<…> Сегодня у нас в Петербурге люди идут на Пискаревское кладбище, это одно из таких символических кладбищ города. Идут для того, чтобы вспомнить и отдать должное всем погибшим в годы блокады. Кладут на могильные холмы сухари, конфеты, печенье, чтобы выразить любовь и память к тем людям, для которых это была трагичная и жестокая история.
Она и для меня была трагичная и жестокая. Я начал войну с первых дней. Записался в народное ополчение — добровольцем. Зачем? Сегодня я даже не знаю зачем, но это, наверно, была чисто мальчишеская жажда романтики: как же без меня будет война, надо обязательно участвовать. Но ближайшие же дни войны меня отрезвили. Как и многих моих товарищей — жестоко отрезвили. Нас разбомбили, когда наш эшелон только прибыл на линию фронта. И с тех пор мы испытывали одно поражение за другим. Бежали, отступали, опять бежали. И наконец где-то в середине сентября мой полк сдал город Пушкин, и мы отошли за черту города. Фронт рухнул. И началась блокада.
Все связи города, огромного мегаполиса, были отрезаны от Большой земли, и началась блокада, которая длилась 900 дней. Блокада была настолько внезапной и неожиданной, как, впрочем, и вся эта война — неожиданной для страны. Не было никаких запасов ни топлива, ни продовольствия, и вскоре, уже в октябре, началась карточная система. Хлеб выдавали по карточкам. А затем одно за другим начались катастрофические для города явления — прекратилась подача электроэнергии, перестали работать водопровод и канализация, не было отопления. И начались бедствия блокады.
Что такое карточная система? Это выглядело так: с 1 октября давали уже 400 граммов хлеба рабочим, 200 граммов — служащим, а уже в ноябре катастрофически начали сокращать норму выдачи. 250 граммов стали давать рабочим, а служащим и детям давали 125 граммов. Это ломтик хлеба — некачественного, пополам с целлюлозой, дурандой (жмых, остатки семян масличных растений после выжимания масла) и прочими примесями.
Никакого подвоза продовольствия не было. Надвигалась зима, и, как назло, лютая: тридцать — тридцать пять градусов. Огромный город лишился всякого жизнеобеспечения. Его ежедневно нещадно бомбили, обстреливали с воздуха. Наша часть находилась недалеко от города, можно было пешком дойти, и мы, сидя в окопах, слышали разрывы авиабомб и даже ощущали содрогание земли. Бомбили ежедневно. Начались пожары, горели дома. Так как нечем было
СТР. 45.
заливать — воды не было, водопровод не работал, — они горели сутками. И мы с фронта, оборачиваясь назад, видели эти столбы черного дыма и гадали, где что горит.
К декабрю улицы и площади города завалило снегом, только кое-где оставались проезды для военных машин, памятники заложили мешками с песком, витрины магазинов заколотили — город преобразился. Ночью освещения не было. Патрули и редкие прохожие ходили со «светлячками» (светящимися значками. — Прим. ред.). Люди от голода начали терять силы. Но продолжали работать, ходить на предприятия, где ремонтировали танки, изготавливали снаряды, мины. И тут начало происходить следующее, то, о чем я в подробностях узнал только после войны.
Гитлер приказал в город не входить, чтобы избежать потерь в уличных боях, где танки не могли участвовать. Восемнадцатая армия фон Лееба отбивала все наши попытки прорвать кольцо блокады. Немецкие войска, по сути, весьма комфортно, без особых трудов ожидали, когда наступающий голод и морозы заставят город капитулировать. Фактически война становилась не войной, война со стороны противника становилась ожиданием, довольно комфортным ожиданием, капитуляции.
<…> Уже в октябре начала расти смертность населения. Потому что при этой катастрофически малой норме питания люди быстро становились дистрофиками и умирали. За двадцать пять дней декабря умерли 40 тысяч человек. В феврале ежедневно умирало от голода по три с половиной тысячи человек. В дневниках того времени люди писали: «Господи, дожить бы до травы» — когда появится зеленая трава. Всего от голода умерло более одного миллиона человек. Маршал Жуков в своих воспоминаниях пишет, что умерли 1 миллион 200 тысяч человек. Смерть начала участвовать безмолвно и тихо в войне, заставляя этот город сдаться.
И считается, что наибольшее значение имел голод. Это не совсем так. На состоянии людей, на их психике, на их здоровье, самочувствии сказывались морозы — отопления ведь не было, — отсутствие воды… И я хочу рассказать некоторые подробности, которых почти нет в книгах и в описаниях того, что творилось во время блокады в квартирах, как люди жили. Дьявол блокады — он во многом именно в таких подробностях. Где брать воду? Люди, те, кто жил поблизости от каналов, от Невы, от набережных, делали проруби и оттуда доставали воду и несли домой эти ведра. Поднимались на четвертый, пятый, шестой этаж, несли эти ведра, представляете? Те, кто жил подальше от воды, должны были собирать снег и топить его. Топили на «буржуйках» — это маленькие такие железные печки. А чем топить? Где брать дрова? Ломали мебель, взламывали паркеты, разбирали деревянные строения… <…> В квартирах жили в темноте. Завешивали чем попало окна, чтобы сохранить тепло, и освещали комнаты коптилками — это такая баночка, куда наливали трансформаторное или машинное масло. И вот этот крохотный язычок пламени горел изо дня в день, неделями, месяцами. Это было единственное освещение в домах. Появились так называемые черные рынки. Там можно было купить кусок хлеба, мешочек с крупой, какую-то рыбину, банку консервов. Все это выменивалось на вещи — на шубу, на валенки, картины, серебряные ложки… А на улицах и в подъездах лежали трупы, завернутые в простыни.
Когда лед стал крепнуть, проложили Дорогу жизни — по Ладожскому озеру. По ней двинулись машины, во-первых, чтобы вывозить детей, женщин, раненых и чтобы ввезти продовольствие в город. Дорогу нещадно обстреливали. Снаряды ломали лед, машины шли под воду, но другого выхода не было.
СТР. 46.
Несколько раз меня посылали с фронта в штаб, и я бывал в городе. Тогда я увидел, как изменилась человеческая сущность блокадника. Главным героем в городе оказался «кто-то», «безымянный прохожий», который пытался поднять ослабшего, упавшего на землю дистрофика, отвести его — были такие пункты, там поили кипятком, ничего другого не было, — давали кружку кипятка. И это часто спасало людей. Это было проснувшееся в людях сострадание. Этот «кто-то» — один из важнейших, а может быть, самый важный герой блокадной жизни.
Однажды, в мае 1942 года, когда уже потеплело, все растаяло и появилась опасность инфекций от большого количества трупов, нас, группу солдат и офицеров, послали в город, чтобы помочь вывезти трупы на кладбище. Трупы грудами лежали возле кладбищ, — родные и близкие старались довезти, но выкопать могилу в мерзлой земле сил, конечно, не хватало. И мы грузили эти трупы в машины. Мы их кидали, как палки, — такие они были высохшие и легкие. Я никогда в жизни больше не испытывал этого жуткого ощущения.
В эвакуации были особые проблемы. Одна женщина рассказывала, как она поехала с детьми на Финляндский вокзал. Сзади шел сын, ему было лет четырнадцать, а дочку маленькую она везла на санках. Она ее довезла до вокзала, а сын по дороге отстал, он был очень истощенный. Что с ним стало, она не знала. Но помнила об этой, знаете, — беспощадной потере. И тогда, когда она нам рассказывала об этом, — помнила как свою вину.
Заместитель председателя правительства Советского Союза Алексей Косыгин был уполномоченный от Государственного комитета обороны и был послан в Ленинград. Он мне рассказывал, какая проблема ежедневно стояла перед ним. Отправлять по Дороге жизни на Большую землю детей, женщин, раненых или материалы, станки, цветные металлы, какие-то приборы — для военных заводов на Урале. Эта проблема выбора между людьми и приборами, необходимыми для военной промышленности, он рассказывал, какая это была мучительная и безвыходная проблема.
<…> С июля 1942 года на фронте мы пытались прорвать кольцо блокады. Но неудачно, атака за атакой отбивались. Армия потеряла 130 тысяч человек, на протяжении нескольких месяцев пытаясь прорвать укрепления на другом берегу Невы.
Однажды мне принесли дневник блокадника, мальчика. Блокадные дневники — это был наиболее достоверный материал о том времени, особенно вместе с воспоминаниями людей, переживших блокаду. Вообще меня поразило, как много людей вели дневники, записывая то, что происходило в городе, все, что они видели, что читали в газетах, то, что было важно для них… Юре было 14 лет, он жил с матерью и сестрой. Это была история совести мальчика, которая меня шокировала. В булочных точно, до грамма, взвешивали порцию положенного хлеба. Для этого приходилось отрезать еще довески, чтобы выходило ровно 250–300 граммов. Обязанностью Юры в семье было достояться в очереди до хлеба и принести домой. Он был мучим голодом настолько, что ему стоило огромных трудов удержаться от того, чтобы не отщипнуть по дороге кусочек хлеба, особенно терзал его довесок, неудержимо хотелось съесть этот маленький кусочек, ни мать, ни сестренка, казалось бы, не узнали об этом.
Иногда он не выдерживал и съедал, он писал об этом в своем секретном дневнике. Он описывает, как стыдно было, признается в своей жадности, а потом и в бессовестности — вор, украл у своих, у матери, у сестры. Никто не знал об этом, но он мучился. Он казнит себя за свою постыдную слабость. В его дневнике поражает постоянный поединок голода и совести, борьба между ними, яростные схватки, причем ежедневные, попытки сохранить свою порядочность.
СТР. 47.
Мы не знаем, сумел ли он выжить, из дневника видно, как убывали его силы, но, даже уже полный дистрофик, он не позволял себе выпрашивать еду у соседей.
Спустя 35 лет после войны мы опросили для книги 200 человек блокадников. Каждый раз я допытывался: «Почему вы остались живы, если вы провели здесь всю блокаду?» Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других — стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие — это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми.
Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом — как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, — от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами — это да, война — это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат.
Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война — это всегда грязь, кровь, — любая война… Наша армия несла огромные потери — до трети личного состава. Я долго не решался написать о своей войне. Но все-таки написал об этом книгу не так давно. Рассказал о том, как я воевал. Зачем я это сделал? Наверно, это было подспудное желание рассказать всем моим погибшим однополчанам, которые погибали, не зная, чем кончится эта война, не зная, будет ли освобожден Ленинград. Я хотел сообщить им, что мы победили. Что они не зря погибли.
Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счете всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку…
СТР. 48.
[1] Гранин Даниил Александрович (1919–2017) — советский и российский писатель, киносценарист, общественный деятель; автор (совместно с А. М. Адамовичем) «Блокадной книги». Основанная на большом фактическом материале — документах, письмах, воспоминаниях ленинградцев, переживших блокаду, — она рассказывает о героизме жителей осажденного Ленинграда, о страданиях и о мужестве, о любви и о ненависти, о смерти и бессмертии.
[2] Цитируется по каталогу выставки Русского музея «Помните! К 80-летию полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады». СПб, 2024. С. 45-48.
