К ярким памятникам отечественной иллюстрации принадлежат и поздние работы Владимира Фаворского — циклы к «Борису Годунову» (1955) и «Маленьким трагедиям» (1961). Его манера в сравнении с 1920-ми и 1930-ми годами значительно изменилась, и в переложении Пушкина на изобразительный язык появились другие средства. Иллюстрации — глубокая аналитика текста, тщательное выстраивание психологического образа героев. Композиции театральны, статичны и монументальны, особую роль играет свет. Часто переданный пересекающимися штрихами или превращенный в тень предмета или человека, он формирует и акцентирует детали интерьеров, позы героев и выражение их лиц, символически представляет борьбу Добра и Зла, Вечности и Суеты. И. А. Золотинкина. Мир Пушкина и советская иллюстрация // «Он победил и время и пространство...». СПб, 2024. С. 153.

В. А. Фаворский так описывал свою работу над этой книгой*:

Я был счастлив, что мне в Гослитиздате предложили заявить любую тему и выбрать любой формат. И я взял «Маленькие трагедии» <...>. Я уже однажды делал «Маленькие трагедии», но делал их в трехтомнике Пушкина, в маленьком формате и делал только заставки и концовки. <...>О работе над гравюрами к «Маленьким трагедиям» Пушкина // В. А. Фаворский. Литературно-теоретическое наследие. М. 1988. С. 346.

Суть литературных произведений Пушкина заключается в следующем: каждая вещь трактует о страсти, и эта страсть пытается себя возвеличить, возвысить, как бы приукрасить. Так в «Скупом рыцаре» — скупой, но рыцарь! Там же. C. 347.

<...> Начинал я со «Скупого рыцаря». «Скупого рыцаря» было проще делать, чем все остальные трагедии, потому что там более простые люди, более простые страсти. Там люди шестнадцатого века, которые очень простыми страстями обуяны — жадностью! Ведь и Альбер, собственно, тоже по-своему жадный, по-своему думает только о деньгах, но иначе, чем отец. И вот этих жадных людей, в том числе и Жида, более просто было изображать.

 В первой иллюстрации (С.Гр.-9075) я в башне изобразил лежащим Альбера, жалующегося на отсутствие денег, указывающего на разбитый шлем, и Ивана, который с ним беседует и вспоминает, как Альбер сбросил противника, вышиб его из стремян.

Между прочим, Ивана я взял пожилым, хотя можно было изобразить его юношей. Но мне изобразить двух юношей не хотелось. Я взял его пожилым и наградил (да это и по Пушкину) таким скептицизмом и иронией. Поэтому, когда Альбер говорит: «Повесить его!», Иван отвечает: «Да, да, повесить!», а сам верит в то, что совсем не повесят.

Когда Альбер кричит: «Повесить!» и протягивает руку, тут было трудно мне, потому что стоящие двое — Иван и Жид — читались подряд от Альбера: Альбер, Иван и Жид.

А мне нужно было читать так: Альбер, Жид и третий, стоящий в промежутке, Иван.

Мне кажется, что мне это удалось, хотя сперва не выходило. Там же. C. 348.