ХРОНОЛОГИЯ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА Н. Н. ГЕ*

* Николай Николаевич Ге. Письма, статьи, критика, воспоминания современников. М., «Искусство», 1978. С. 379-386.

Фрагменты из воспоминаний Н.Н.Ге и переписки с друзьями (Николай Николаевич Ге. Письма, статьи, критика, воспоминания современников. М., «Искусство», 1978.   Читать>>>)

«С 1850 года я близко знаю академию, я в ней учился, был ее пенсионером, был ее действительным членом, был членом совета. Расскажу, что знаю. Так же, как и другие мои товарищи, я стремился сюда в академию, чтобы видеть Брюллова, чтобы видеть его произведения, о которых слава распространилась далеко рассказами очевидцев, так как не было никаких воспроизведений. Но нам не суждено было его застать: он больной, усталый от того чувства, которое он выразил, говоря о своей последней неоконченной картине, что это не «Осада Пскова», а досада от Пскова, уехал за границу, где и умер в Риме. Картину «Помпею» я увидал. Месяцы, чуть не год я ничего другого не мог видеть; все заслоняла собою «Помпея»3. Среди товарищей, натурщиков я встретил к Брюллову ту же особенную любовь. Огромный запас рассказов, анекдотов о нем, его изречения, его замечания — как рисовать, как писать, как сочинять, что значит рисовать, что такое искусство,— все это питало нас во время наших исканий на новом пути, нам завещанном, по которому мы все, его ученики по духу, за ним шли». Николай Николаевич Ге. Письма, статьи, критика, воспоминания современников. М., «Искусство», 1978. С. 211-212.

Академия, т. е. совет, для нас был вроде Олимпа. Эти боги были недосягаемы. (Я видел одного Шебуева4 ректора, к нему ходил просить позволения быть учеником академии). К ним подходили ближе ученики высших классов, натурных и программисты, т. е. те из учеников, которые имели право работать на золотые медали. Ученики учились друг у друга, а руководительство их принадлежало тем, кто признавал новые направления. Я понял живопись, когда увидал неоконченные портреты Брюллова, которые после его смерти достались брату его, Федору, и они были в его мастерской в академии5. Иному помог случай увидеть хорошо работающего ученика. Наглядность в этом случае великая вещь. Кто мог помочь наглядно, тот и руководил. Этим только можно объяснить то значение, какое имели для учеников, в смысле учения, два любимые Брюллова натурщика, оба — мужики: Тарас, Ярославской губернии, и Василий, Вологодской. Оба много работали, как натурщики у него, они были свидетелями его художественной жизни, множество фактов, мелочей, слов сохранилось в их памяти. Натурщик не слуга, он — больше товарищ, приятель, даже друг. Они оба любили Брюллова и многое нам при случае передавали. Тарас был сам любитель и отчасти художник; он собрал богатую коллекцию медалированных этюдов. Обыкновенно прислуживая в классах во время экзаменов, он первый знал решение совета, спешил поздравить ранее других ученика, получившего медаль, при этом просил подарить ему этюд; каждый на радостях с удовольствием дарил. Таких этюдов Тарас собрал много за большой период времени. Вот ими он и учил нас живописи: замечая слишком крайнее уклонение нашей манеры в какую-нибудь сторону, он приносил этюд, который наглядно нам указывал нашу ошибку, приговаривая: «Вот как надо писать». Мы тотчас поправлялись тем, что старались подражать этому этюду. Это он делал часто и таким образом держал нас в должном направлении. Как особую награду, он нам показывал этюд самого К. П. Брюллова. <...> Музеи были мало доступны — Эрмитаж требовал фрака, которого зачастую не было, и дозволения, которое с трудом добывалось. Посещение же академического музея приобреталось подкупом сторожа и приходилось смотреть Рафаэля со страхом и оглядкой, чтоб не быть выгнанным буквально в шею смотрителем музея У[хтомским]6 который, выгоняя, приговаривал: «мало-те 3-й линии», т. е. той части музея, которая располагалась по 3-й линии в здании академии и которая была открыта для учеников. С. 213.

<...>На две золотые медали ученики академии исполняли картины на заданную тему. Такие ученики получали мастерскую, и во время их работ, которые продолжались с весны до осени, профессора несколько раз советом обходили мастерские, чтобы высказать свои замечания. Когда я исполнял последнюю программу на большую медаль, ко мне вошли, по обыкновению, профессора советом. Они входили группами, говоря между собою, и все, подойдя к картине, высказывали свои замечания, не слушая друг друга. Следить за ними не было возможности, да я и не старался, наученный опытом. Последним вошел член совета, мне неизвестный, я его никогда не видел; он подошел ко мне, положил свои две руки мне на плечи и сказал: «Молодой человек, не слушайте их, они сами не знают, что говорят,— делайте свое дело, не обращайте внимания ни на кого». Когда все ушли, я спросил у товарищей, кто такой этот профессор, и узнал, что это был Константин Андреевич Тон, ректор академии по архитектуре. Он высказал ясно, ярко то, что каждый из нас давно знал. В искусстве можно учиться и нельзя учить в обыкновенном смысле, как учат предметам знания. Учит только тот, кто имеет дар и стоит в главе движения искусства. Такие учителя всегда были и будут, всякие другие учителя невозможны и ненужны. Эта истина подтверждается тысячею примеров, постоянно повторяющихся. Посмотрите на работы учеников, и на них вы всегда узнаете того художника, который своими произведениями учит их, где бы он ни жил — лишь бы была его работа налицо. Есть еще другого рода учителя, которые своею любовью к искусству собирают образцы искусства и этим учат. Такие учителя: Тарас-натурщик, Прянишников, Кушелев, Третьяков. Таковы музеи правительственные. Это самое доказал и Брюллов. Он своим талантом увидал натуру и поставил ее идеалом своего искусства для себя и для всех, так как натура всегда совершенна, как живая. С ним кончились русские Пуссены, Вандейки, Тицианы — с ним кончилось это идолопоклонство. Он уважал мастеров и доказал, что понимал их лучше всех: его копии с Рафаэля «Афинская школа» и с Доминикино «Иоанн Богослов», как копии, совершенны — это признано Римской академией, и всетаки он натуру поставил выше, а за ним и его последователи; это и составило его школу. С. 214.

<...> Только в Риме я встретился со своими предшественниками, непосредственными учениками Брюллова. Застал и старых художников и между ними знаменитого Иванова и его брата архитектора. Иванов был на отъезде в Россию, куда вез свою картину; я еще успел ее увидеть. Сразу чувствовалось, что в этой картине достоинства громадны, но непосредственного впечатления она не производила, не имея иллюзии. Появление ее 10-ю годами позже, чем следовало, было для нее и для автора большим ударом. Значение ее останется, но в свое время она не была началом новой школы. Требования искусства были дальше ее. ». C. 216.

ОТЧЕТ Н. Н. ГЕ В СОВЕТ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ 9 августа 1871 г.

Художественные мои занятия в истекшем академическом году были следующие:

Портреты, писанные масляными красками с натуры: Т. П. Костомаровой 1 для Н. И. Костомарова, 11. Ф. Сырейщиковой2 для нее же. Адмирала А. И. Панфилова для Морского музея, где 84 НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ГЕ и находится3. И. С. Тургенева4, М. Е. Салтыкова, Н. А. Некрасова3 А. Н. Серова (последний по памяти при помощи фотографий, для собственной коллекции) 6.

Вылепил бюст В. Г. Белинского с посмертной маски, руководствуясь указаниями знавших покойного; 3 экземпляра отлито из бронзы для г. г. Н. А. Некрасова, М. П. Сырейщикова и К. Т. Солдатенкова.

Исполнял картину своего сочинения. Допрос царевича Алексея императором Петром I в Петергофе.

Занимался гравированием крепкою водкою, участвовал в издании альбома П е р в ы е опыты русских аквафортистов7.

С художественною целью два летних месяца путешествовал по Волге.

Профессор Николай Ге.

Там же. С. 83-84

Н. Н. ГЕ — СЕМЬЕ КОСТЫЧЕВЫХ [Ноябрь — декабрь 1892 г.? Хутор]

Милые дорогие Костычевы, и старые, и малые. Только что получил письмо и накладную — завтра получу и книги, котор [ые] вероятно пришли в Плиску. Спасибо и за письмо, и за книги, и вот с письма и начну. Я все собирался старику написать, да все было время до того заботное, что некогда было ничего сделать — душа была неспокойна с картиной; я уже две картины бросил, и ту, что Шинкаренко видел, и ту, что была написана после и он еще не видел. Теперь пишу третью и могу сказать, что кажется я все понял и все выразил, что нужно было выразить в этом удивительном сюжете (...) Вот вы, милая дорогая старушка — можно ли говорить такую вещь, чтоб я постарался сделать цензурную вещь. Ну можно ли так думать! Ведь вы тут же говорите: ведь вы художник — и это правда. Я потому и делаю эти нецензурные вещи, что я художник. Ведь дар мне дан от высшего, от того, которого мы не можем назвать, но чувствовать и понимать можем. Этот дар дан не для пустяков, для удовольствия, для потехи; дар для того, чтоб будить и открывать в человеке, что в нем есть, что в нем дорого, но что заслоняет пошлость жизни (...) Вы знаете, что я кончаю серию своих картин, дорогих не для меня одного, но для всего обновляющегося русского живого человечества. Идолопоклонство стоит почти насильно, и благодаря толь­ко тем ревностным труженикам, которые, любя Идеал, Свободу, Правду, ничего не щадя работают над тем, что заместит рутинное, пошлое, выжившее из всего не только разумного, но даже чувствительного (...) И вот настанет время что спросят: а что же у нас сделали, как мы теперь спрашив[аем], что сделали в поэзии, в поэзии слов [а], и как радостно, что мы имеем от Пушкина до Толстого, и будем иметь и в других областях от Брюллова, Иванова до тех, кто работает на этом дорогом пути. Пойдите не только в Эрмитаж, а к Третьякову, где собрано все, что сделал русский человек, и вы будете поражены бедностью творчества. Вот где нужно мерить, что делать и чего не делать. Толстой прав, говоря что художник всех родов не может иметь в виду цензуру, потому что он может пропустить именно то, на что он родился со своим даром. Что было б, ежели б авторы выбросили то, что написали — Чаадаев, Грибоедов, Белинский, Герцен, Толстой, лучшие вещи Гоголя; чутьчуть что не пропали и «Ревизор» и «Мертвые души» (...) (...) Искусство имеет жизнь свободную, независимую и старалось и старается теперь везде освободиться от этой зависимости. Но освобождение будет не в понижении Идеала, а, напротив, в росте Идеала. Вот эта задача выпала и мне, и я считаю себя обязанным это сделать, потому что я это люблю больше всего; не делать это для меня было бы горесть. Распятие — вы всегда увидите физическое страдание Иисуса и больше ничего. Все окружающие, так же как и все зрители вне картины, должны чувств[овать] угнетение своего чувст[ва] и больше ничего. Единственное, что вам остается или сказать, что я этого не делал, т. е. обвинить других, а это и значит обвинять себя, или сказать, что это вздор, глупость и на это не следует смотреть. Но и это неправда, так как нельзя никуда уйти, где бы не было сейчас распятий, и в Америке, и во Франции, и в Англии, и в Германии, и у нас, даже как нововводимое, что-то желательное. Есть другой способ понимания, он отличается тем, что он истинен. Распятие Иисуса сопровождалось распятием других двух уголовных преступников, которых по либерал[ьным] понятиям] можно убив[ать], а политических нельзя. Хоть не все с этим согласны, а пока и тех и других распинают, т. е. убивают. Так вот этот случай, что трех человек распяли, записан в этой высокохудожественной книге жизни. Что же вышло? Что публика издевается над Иисусом, невинным в преступлении, но виновным в понимания смысла жизни; и из двух каторжников один понял правоту Иисуса, а раз понял, он понял смысл своей жизни (...) и, раскаявшись, обратил[ся] к Иисусу и просит его причислить к тем немногим, которые с Иисусом поняли, в чем жизнь. Иисус на это ответил гениально: сегодня ты будешь со мной там, где жизнь вечна, и где она, как таковая, полна смысла, т. е. ты теперь и всегда будешь мне равен во всем. Вот задача, которую художник может и должен изобразить. Правду этих слов из умозрительной сделать воплощенной, ясной для каждого. Вот это я и делаю (...) Там же. С. 176-178.

Н. Н. Ге — А. А. АРИСТОВОЙ 9 января [1893 г. Хутор] (...)

Буду прежде всего отвечать на ваши вопросы. Слава богу здоров, бодр и работаю без устали по 8 часов в день. Я затеял картину «Распятие» и вот теперь спешу окончить четвертую, а те три бросил — все меня не удовлетворяли Да, трудная вещь искусство — и знаешь и понимаешь, а все-таки сделаешь тогда, когда не думаешь, не ожидаешь. Вот и этот раз бросил и решил оставить, со временем напишу и даже стало хорошо, радостно, точно гора с плеч. И тут то, когда не думал, тут то и пришло в голову то, что хорошо, что следует сделать. Времени было уж мало, 29 декабр[я] начал работать, и вот без оглядки каждый день работаю и надеюсь окончить к отъезду в Петербург (...) я теперь весь в картине (...) (...) Меня занимает теперь издание своих вещей. Кончив «Распятие», я имею целую серию картин «Страдания Христа»; вот их надо издать, ежели в России для публики нельзя, я сделаю для друзей и друзей друзей, а затем попробую издать за границей. Это сделать надо. «Тайная вечеря», «Выход из вечери», «Гевсеманский сад», «Суд», «Что есть истина», «Иуда», «Распятие»: семь картин; я еще подготовил эскиз «Даю новую заповедь» (...) Там же. С. 178.

Н. Н. ГЕ - Л. Н. ТОЛСТОМУ 26 октября 1893 г. [Хутор]

Дорогой мой друг Лев Николаевич.

У меня бывает непреодолимое упорство — написать вам — должно быть потому, что глубоко вас чту, а еще больше люблю и я вас боюсь огорчить. Когда у меня не ладно с картиной, я не могу вам писать. Да, эта картина меня страшно измучила и наконец я вчера нашел то окончательно, что нужно, т. е. ту форму, которая вполне живая. Меня мучили кресты, громадный холст, а картины нет, нет жизни, нет того, что дорого в Христе. И вот я нашел способ выразить Христа и двух разбойников вместе без крестов на Голгофе, только что приведенных 1. Все три страдальца, всех громко и страшно поражает молитва самого Христа. Одного разбойника бьет лихорадка, другой убит горем, что жизнь своя погана, и вот до чего довела. Одним словом, вы уже догадываетесь, что три души живые на холсте. Я сам плачу, смотря на картину. Вот и могу писать вам — знаю, что все, что я говорю, вас обрадует и сблизит с моей душой. Я рад, что еще много времени и что я окончу картину. Радуюсь несказанно, что этот самый дорогой момент жизни Христа я увидел, я не придумал его; я сразу всей душой почувствовал и выразил. Видел только Григорий Семенович <Рубан-Щуровский> и поразился так же, как и я сам (...) Об искусстве я часто думаю и хочу угадать все то, что вы пишете. Я думаю так: искусство есть, как способность выражать живое, но что живого мало видят те, которые себя считают художниками. Потому произведения искусства вообще напоминают дикое мясо. Сравнение грубое, но оно ясно передает мою мысль: живет то живет, но живет как болезнь. И это состояние пройдет. Я видел картину одного француза, по мысли хорошо: люди, закованные в колодки, валяются на земле, а по мимо идущей дороге идет Христос в терновом венце, закрывает глаза и проходит мимо. Подписано: «Даю вам новую заповедь: любите друг друга». Жаль только, что сюжет не реален, а отвлеченный. Там же. С. 183-184.